Григорий Иванович Бритиков был человеком чутким и справедливым. Военный в прошлом, он просто считал себя обязанным выполнять приказы, спущенные сверху, а по прошествии времени сам понимал их нелепость, старался смягчить последствия. По тем временам он был начальником демократичным, даже отменил «часы приема», всегда принимал и выслушивал всех, кто в этом нуждался. Жили мы с ним в одном подъезде, у нас сложились добрососедские отношения. Для него было два больших праздника в году: 23 февраля и 9 мая. В эти дни он собирал у себя дома близких ему людей и вспоминал, не стыдясь прослезиться, свои военные годы. А воевал он тяжко, выходил из окружения, вынося на себе раненого друга. Сам был тяжело ранен. Ко всем нам он относился хорошо. Часто раскаивался в своих поступках. Много раз, сокрушаясь, вспоминал о том, как Стасик Ростоцкий, назвав его трусом, покинул его кабинет, хлопнув дверью. Душой Григорий Иванович был с нами, но был человеком служивым и партийным и к партийной дисциплине относился свято. Приказ надо выполнять. Хотя каждый раз, вспоминая о войне, обливался слезами, вспоминал, как он вел в атаку людей. Своих погибших на фронте подчиненных он не забывал никогда. Иногда в его семье гостила его мать — крестьянка, даже в преклонные годы сохранившая величественную красоту. Сам Григорий Иванович был красавец, могучий и видной породы — русский богатырь. Человек он был, конечно, выдающийся. Любил жизнь, любил выпить и погулять, любил семью и дом. Красавицу жену Ксению и сына Митю. За столом в хорошей компании мог запеть любимый свой романс «Гори, гори, моя звезда». Хорошо танцевал. Часто, выбрав партнершу полегче, «отрывал» такой лихой рок, что потрясал воображение многих свидетелей. Был он страстным преферансистом. «И в ненастные дни собирались они часто». Очень дружно они с Лёвой (Кулиджановым) рыбачили. Оба молчуны, сосредоточенно и неторопливо часами сидели в одной лодке на Валдае и одну за другой без лишней суеты вытаскивали из воды мерную плотву, наслаждаясь покоем и тихим плеском воды. Конечно, такой человек, как Григорий Иванович, был рожден для другой жизни. Мышиная возня в Госкино и чиновничьи интриги были не для него.

Он был выше всего этого, чище, глубже. Он любил свою студию, которую называл «студией горького опыта». Любил и людей, трудившихся не за страх, а за совесть. И люди любили его, несмотря на «шрам» и на громкий окрик, который иногда раздавался и не по делу.

В конце концов в Госкино решили его убрать. Кому-то он мешал. Когда был получен приказ, Григорий Иванович прочел его, вышел из кабинета и пошел домой. По дороге упал на землю — прободение язвы. Его срочно доставили в институт Склифосовского. Он потерял много крови. Тут же несколько его подчиненных бросились в институт, чтобы дать ему свою кровь. Сделали прямое переливание. После этого, тихий и очень похудевший, он жил затворником, редко появляясь на людях. Я однажды встретилась с ним в троллейбусе. Как-то смиренно улыбнувшись мне, он сказал, показывая на хозяйственную сумку в своих руках: «А я вот теперь больше по хозяйству…»

Из книги Натальи Фокиной «Когда деревья были большими»